04.06.2012

Списки свободных электронных библиотек

http://libgen.info
http://free-books.us.to
http://gen.lib.rus.ec
http://ishare.iask.sina.com.cn

http://en.bookfi.org/

http://aaaaarg.org/login

http://flibusta.net/

via что делать?


0:01    Оставить комментарий   МЕТКИ:


 25.12.2011

Если не нужно заводов и трудовых армий…

Снова о романе Урсулы Ле Гуин "Обездоленные".


Главное напряжение в обществе возникало не вокруг вещей, а вокруг идей. Вокруг того, что Ле Гуин называет в романе «строительством стен». Это напряжение в романе реализуется посредством описания бытовых условий жизни в индустриальном обществе: принудительные и добровольные работы, бедность или бессмысленное богатство на фоне недостатка, материальное благополучие как критерий «народных надежд». На самом деле речь идёт не о вещах, а о справедливости и об отношениях между человеком и обществом. Однако быт многое меняет. Как сложатся отношения «человека и общества» в новых условиях? В условиях, когда капиталистам на условной «земле» больше не нужна армия полуголодных рабочих, чтобы удовлетворять их материальные нужды? Как будут жить свободные граждане, которым не придётся сбиваться в кооперативы, чтобы совместно добывать пропитание?


 




5:42    Комментариев: 6   МЕТКИ:, ,


 13.11.2011

Еще о тюремном эксперименте.

Читаю роман Урсула К. Ле Гуин Обделённые / The Dispossessed, An Ambiguous Utopia [= Обездоленный] (1974).

На самом деле, он описывает не миры будущего, а миры прошлого: 20 век, противостояние систем, недостаток ресурсов, враждующие идеологии.


Поэтому, нельзя сказать, что я умираю от восторга... Все как бы и так понятно, но некоторые моменты просто прекрасны. Особенно все, что касается детского образования на планете, заселенной анархистами.


Хотела поделиться еще одним описанием тюремного эксперимента. Хорошее дополнение к моему тексту об отношениях с полицией.




Понятие о «тюрьмах» они получили из некоторых эпизодов в «Жизни Одо», которую читали все они, все кто решил заниматься историей. В книге было много непонятных мест, а в Широких Равнинах никто не разбирался в истории настолько, чтобы суметь объяснить их; но к тому времени, как они дошли до периода, проведенного Одо в Форту Дрио, понятие «тюрьма» стало ясно само собой.


А когда разъездной учитель истории проезжал через их городок, он подробно объяснил им это — неохотно, как всякий порядочный взрослый, вынужденный объяснять детям нечто непристойное. Да, — сказал он, — тюрьма — это такое место, куда Государство помещает людей, которые не подчиняются его Законам.


Но почему же они просто не уходят из этого места? — Не могут, двери заперты. — Как это «заперты»? — Глупый, как в грузовике на ходу, чтобы ты не выпал! — А что же они делают все время в комнате? — Ничего. Там нечего делать. Вы же видели картины, изображающие Одо в тюремной камере в Дрио, верно? Образ вызывающего терпения, склоненная седая голова, стиснутые руки, неподвижность в наползающих тенях. Иногда заключенных приговаривают к работе. — Приговаривают? — Ну, это значит, что судья — человек, которому Законом дана власть — приказывает им выполнять какую-то физическую работу. — Приказывает им? А если им не хочется делать эту работу? — Ну, их заставляют выполнять ее; если они не работают, их бьют. — Дрожь пронизала слушавших детей, одиннадцатилетних, двенадцатилетних; ведь ни одного из них никто ни разу в жизни не ударил, и никто из них ни разу в жизни не видел, чтобы кто-нибудь кого-нибудь ударил, кроме случаев, когда это было вызвано непосредственно чисто личной злостью.




Тирин задал вопрос, который пришел в голову всем:

— Значит, много людей стали бы бить одного человека?

— Да.

— У надзирателей было оружие. У заключенных — нет, — сказал учитель. Он говорил с резкостью человека, который вынужден сказать гадость и смущен этим.

Всякое извращение обладает примитивной притягательной силой; это свело Тирина, Шевека и трех других мальчишек. Девочек они в свою компанию больше не допускали, хотя не сумели бы объяснить, почему. Тирин нашел идеальную тюрьму под западным крылом учебного центра. Это было пространство, которого как раз хватало, чтобы в нем мог лежать или сидеть один человек; оно было образовано тремя бетонными стенами фундамента и нижней стороной пола над фундаментом; стены фундамента были частью бетонной формы, пол составлял с ними единое целое, и тяжелая плита из пенокамня полностью отрезала бы его от внешнего мира. Но дверь надо было запереть. После некоторых попыток они обнаружили, что две подпорки, вставленные между противоположной стеной и плитой, запирают дверь с устрашающей бесповоротностью. Никто не сумел бы открыть эту дверь изнутри.

— А как же со светом?

— Никакого света, — сказал Тирин. О таких вещах он говорил авторитетно, потому что его воображение позволяло ему ощутить, что он находится внутри воображаемого. Если он располагал какими-то фактами, он использовал их, но уверенность ему придавали не факты. — В Дрио, в Форту, заключенных оставляли в темноте. Годами.

— Да, но как же воздух? — спросил Шевек. — Эта дверь прилегает плотно, как вакуумное сцепление. В ней нужно сделать дырку.

— Да ведь пенокамень сверлить — это сколько часов уйдет. И кто же станет сидеть в этом ящике столько, чтобы воздух кончился!

Хор добровольцев и претендентов.

Тирин посмотрел на них насмешливым взглядом.

— С ума вы все посходили. Кому охота, чтобы его взаправду заперли в такой дыре? Зачем?

Сделать тюрьму — была его идея, и этого ему было довольно; он не понимал, что некоторым людям воображения недостаточно, они должны войти в камеру, должны попытаться открыть дверь, которая не открывается.

— Я хочу попробовать, как это, — сказал Кадагв, широкогрудый, серьезный, высокомерный двенадцатилетний мальчик.

— Думай головой! — ехидно сказал Тирин, но остальные поддержали Кадагва. Шевек притащил из мастерской дрель, и они провертели в «двери» на уровне носа сквозную двухсантиметровую дыру. Как Тирин и предсказывал, на это ушел почти час.

— Сколько ты хочешь там пробыть, Кад? Час?

— Слушайте, — сказал Кадагв, — если я — заключенный, то я не могу решать. Я не свободен. Это вы должны решить, когда меня выпустить.

— Верно, — сказал Шевек, которому от этой логики стало не по себе.

— Ты там не слишком засиживайся, Кад, я тоже хочу посидеть, — сказал Гибеш, самый младший из них. Заключенный не удостоил его ответом. Он вошел в камеру. Дверь подняли, с грохотом установили на место и заклинили подпорками, причем все четыре тюремщика с энтузиазмом забивали их между дверью и стеной. Потом все столпились у дырки для воздуха, чтобы посмотреть на своего пленника, но ничего не увидели, потому что свет попадал в тюрьму только через это отверстие.

— Смотри, не выдыши у бедного засранца весь воздух!

— Вдуй ему туда немножко воздуха!

— Вперни!

— Сколько мы его продержим?

— Час.

— Три минуты.

— Пять лет!

— До отбоя четыре часа. По-моему, этого хватит.

— Но я тоже хочу там посидеть!

— Ладно, мы тебя там на всю ночь оставим.

— Нет, я имел в виду — завтра.

Через четыре часа они вышибли подпорки и освободили Кадагва. Он вышел, оставаясь таким же хозяином положения, как и когда входил, и сказал, что хочет есть, и что это все ерунда, он почти все время проспал.

— А еще раз ты бы согласился? — с вызовом спросил Тирин.

— А то!

— Нет, теперь моя очередь!

— Да заткнись ты, Гиб. Ну, Кад? Войдешь прямо сейчас туда обратно, не зная, когда мы тебя выпустим?

— А то!

— Без еды?

— Заключенных кормили, — сказал Шевек. — Это-то во всем этом и есть самое нелепое.

Кадагв пожал плечами. У него был вид высокомерного долготерпения, совершенно невыносимый.

— Слушайте, — сказал Шевек двум самым младшим мальчишкам, — сходите на кухню, попросите остатков, да захватите воды — полную бутылку или что-нибудь такое. — Он обернулся к Кадагву. — Мы тебе дадим целый мешок еды, так что можешь сидеть в этой дыре, сколько захочешь.

— Сколько вы захотите, — поправил Кадагв.

— Ладно. Лезь! — Самоуверенность Кадагва пробудила в Тирине жилку сатирического актера. — Ты — заключенный. Ты не имеешь права возражать. Понял? Повернись кругом. Положи руки на голову.

— Зачем?

— Что, передумал?

Кадагв угрюмо повернулся к нему лицом.

— Ты не имеешь права спрашивать, почему. Потому что, если спросишь, мы можем тебя побить, а тебе придется стерпеть это, и никто тебе не поможет. Потому что мы можем тебе напинать по яйцам, а ты не имеешь права дать нам сдачи. Потому что ты не свободен. Ну, как, хочешь довести это дело до конца?

— А то! Стукни меня.

Тирин, Шевек и заключенный стояли лицом друг к другу, — странная замершая группа вокруг фонаря, в темноте, среди тяжелых стен фундамента.

Тирин улыбнулся — дерзко, с наслаждением:

— Ты мне не указывай, что мне делать, спекулянт поганый. Заткнись и лезь в камеру! — И, когда Кадагв повернулся, чтобы выполнить приказание, Тирин выпрямленной рукой толкнул его в спину, так что он с размаху упал. Кадагв резко охнул, то ли он неожиданности, то ли от боли, и сел, держась за палец, ободранный или выбитый о заднюю стенку камеры. Шевек и Тирин молчали. Они стояли неподвижно, с нич его не выражающим лицами, в роли тюремщиков. Теперь уже не они играли эту роль, она сама владела ими. Младшие мальчики вернулись, неся холумовый хлеб, дыню и бутылку воды; они разговаривали между собой, но странное молчание у камеры сразу же охватило и их. Еду и воду просунули в камеру, дверь подняли и заклинили. Кадагв остался один в темноте. Остальные столпились вокруг фонаря. Гибеш прошептал:

— А куда он будет писать?

— В постель, — сардонически-четко ответил Тирин.

— А если он какать захочет? — спросил Гибеш и вдруг звонко засмеялся.

— Что смешного в том, что человек хочет какать?

— Я подумал… вдруг он не увидит… в темноте… — Гибеш не сумел толком объяснить, что его так рассмешило. Они все начали хохотать — без объяснений, захлебываясь смехом, пока не стали задыхаться. Все понимали, что мальчику, запертому там, внутри, слышно, как они смеются.

В детском общежитии уже прошел отбой, свет погасили, и многие взрослые уже тоже легли спать, хотя кое-где в бараках еще горел свет. Улица была пуста. Мальчишки с хохотом неслись по ней, окликая друг друга, вне себя от радостного сознания, что у них есть общая тайна, что они мешают другим, что они озорничают. В своем общежитии они перебудили половину ребят, гоняясь друг за другом по холлам и между кроватями. Никто из взрослых не вмешался; постепенно шум затих.

Тирин и Шевек еще долго сидели на кровати Тирина и шептались. Они решили, что Кадагв сам нарвался, и теперь пусть сидит в тюрьме целых две ночи.

Во второй половине дня из группа собралась в мастерской регенерации пиломатериалов, и мастер спросил, где Кадагв. Шевек переглянулся с Тирином. Не ответив, он почувствовал себя умным, хитрым, могущественным. Но когда Тирин спокойно ответил, что он, наверно, сегодня пошел в другую группу, эта ложь неприятно поразила Шевека. Ему вдруг стало не по себе от своего чувства тайного могущества: у него зачесались ноги, загорелись уши. Когда мастер обратился к нему, он резко вздрогнул от страха, или тревоги, или от какого-то подобного чувства, которого он раньше никогда не испытывал; это было что-то вроде смущения, только хуже: глубоко внутри и мерзкое… Он заделывал и шлифовал песком дырки от гвоздей в трехслойных холумовых досках и сами доски шлифовал песком до шелковистой гладкости. И каждый раз, как он заглядывал в свои мысли, в них оказывался Кадагв. Это было отвратительно.

Гибеш, которого они поставили часовым после обеда, с встревоженным видом к Тирину и Шевеку.

— Мне послышалось, что Кад там что-то говорит. Каким-то чудным голосом.

Все помолчали.

— Мы его выпустим, — сказал Шевек.

Тирин напустился на него:

— Да брось ты, Шев, чего ты сопли-то распустил. Не впадай в альтруизм! Пусть досидит до конца, тогда сам себя потом уважать сможет.

— Какой, к черту, альтруизм. Я хочу себя уважать, — ответил Шевек и направился к учебному центру. Тирин знал его; он больше не стал тратить время на спор с ним, а пошел следом. Одиннадцатилетние плелись сзади. Они проползли под зданием к камере. Шевек вышиб одну подпорку, Тирин — вторую. Дверь тюрьмы с глухим грохотом упала наружу.

Кадагв лежал на земле на боку, свернувшись калачиком. Он сел, потом очень медленно встал и вышел наружу. Он сутулился больше, чем было нужно из-за низкого потолка, и часто-часто мигал от света фонаря, но выглядел, как обычно. Воняло от него невероятно. Пока он сидел в камере, у него неизвестно почему сделался понос. В камере было нагажено, на рубашке у него были мазки желтого кала. Когда при свете фонаря он увидел это, он попытался прикрыть их рукой. Никто ничего не сказал.

Когда они выползли из-под здания и повернули к общежитию, Кадагв спросил:

— Сколько прошло-то?

— Около тридцати часов, считая первые четыре.

— Долго, — без особого убеждения сказал Кадагв.

Когда они отвели его в душевую отмываться, Шевек бегом кинулся в уборную. Там он наклонился над унитазом, его стало рвать. Спазмы прекратились только через четверть часа. Когда они прошли, он почувствовал себя совершенно вымотанным, ноги у него дрожали. Он пошел в общую комнату отдыха, немножко почитал физику и рано лег спать. Ни один из всех пятерых больше ни разу не подходил к тюрьме под учебным центром. Никто из них ни разу не упомянул об этом случае, кроме Гибеша, который однажды похвастался им нескольким мальчикам и девочкам постарше; но они ничего не поняли, и он перестал говорить об этом.



 



3:24    Комментариев: 4   МЕТКИ:, , ,


 04.11.2011

Продолжаю болеть

Продолжаю болеть.


Уже выздоравливаю, но насморк и "заложенная голова" побуждают относиться к себе снисходительно.


Посему скачала на букридер некоторую фантастику: 


Чайна Мьевилль Вокзал потерянных снов + почитаю кое-какой текст о Мьявилле, а то ничего не знаю.


и вот еще по-английски:


Bruce Sterling Distraction, 


вообще-то нужно все начинать читать сразу по-английски. 

Я тут планирую пойти на курсы английского (а не немецкого), чтоб хоть один иностранный язык прилично выучить.



 



15:54    Комментариев: 11   МЕТКИ:,


 04.11.2011

Новая книжка Давида Грэбера

 



Давид Грэбер только что выпустил новую книжку.


Можно бесплатно скачать со scribd (что я только что и сделала).

 



 



15:02    Оставить комментарий   МЕТКИ:, , ,


 21.06.2011

Читая Гегеля

Выходные посвятила Гегелю.

Читала предисловие к Феноменологии духа.

Ведущий семинара - Аарон Бер, читает Гегеля в двух английских переводах, плюс он пользуется немецким текстом с английским подстрочником. Другие ребята - участники семинара, читают на чешском и французским, но они все знают немецкий...

Я читала (пыталась читать) по одному из рекомендованных им английскому переводу.

Мама дорогая, как же это сложно! Почти ни фига не понять.
Например: "А self having knowledge purely of itself in the absolute antithesis of itself, this pure ether as such, is the very soil where science flourishes. is knowliedge in universal  form."

Профессор Линьков в Ленинградском факультете, всегда начинал свои лекции о немецкой классической философии словами: "Помните, что читая Гегеля, нужно позабыть манеру разговаривать на кухне и начать разговаривать и думать иначе. Бытовое сознание, бытовой язык в философском контексте не существуют!"

Сложно это, очень сложно избавиться от бытового (наивного) сознания.

Более-менее, в чем дело я поняла, когда придумала себе пример из арт-практики.

Например, читаем прекрасных Заиби:

В текстах и манифестах зАиБИ говорилось: «Творчество – жизненная необходимость каждого человека. Выделение искусства в отдельную профессиональную сферу отрезало пути к искусству для большинства. Искусство стало занятием избранных. Сама ситуация сформировала в массах представление о том что лишь лучшие из лучших могут плодоносить искусством». Эта мысль, по мнению заибистов, сродни фашистской идее о том, что лишь лучшие из лучших имеют право размножаться. ЗАиБИ учит: «Человек может все!» «Каждая кухарка может и должна создавать вечное!» «Творить можно голым в открытом космосе!» Отправляя свою жизненную потребность в творчестве нельзя рассчитывать на какую-либо мзду.

А теперь Гегеля:

"The bud disappers when the blossom breaks through, and we might say that the former is refuted by the latter; in the same way when the fruit comes, the blossom may be explaind to be a false form of the plant's existence, for the fruit appears as its true nature in place of the blossom."

или

" The purpose of itself is a lifeless universal, just as the general drift is a mere activity in a certain direction, which is still without its concrete realisation; and the naked result is the corpse of the system which has left its guiding tendency behind it."

или, как говорил Вальтер Биньямин: "Произведение - это труп того, что было искусством".

Антикопирайт и внятное обоснование новых способ человеческой организации в производстве и в социуме. Такой Гегель мне понятен.

В следующие выходные снова будем читать все тоже предисловие. Мы каждую строчку разбираем и обдумываем.


2:46    Комментариев: 1   МЕТКИ:, , ,


 21.06.2010

Всяко-разно

С утра добавила в свой google-readre новости Запатисты.


Они, к тому же, автоматически переводятся на английский. Глобализация, блин.


У них там в лесах в среду будет просмотр фильма The Wages of Fear (1953) Henri-Georges Clouzot . Мы его тоже в среду посмотрим. Фильм уже почти скачался с пайратбэя.


Занималась с Беней математикой по славной книжки Григория Остера "Задачник".


Я про него уже писала.


У Мошкова лежит в бесплатном доступе целая куча смешных задачек: производства Г. Остера, но кайфовее, конечно, чтобы с картинками.


Задачки идут вперемежку: попадаются задачки на скорость, на дроби, а иногда совсем простенькие, на сложение.


Сегодня попалась вот такая:


Марина Боровицкая сделала в диктанте 12 ошибок, а Гриша Кружков, который у нее все списал, - 32 ошибки. Сколько своих собственных ошибок в диктанте у Гриши.


Беня припомнил Гришу Кружкова ( ) - важного дяденьку, который подарил ему книжку собственного написания, и сразу же повеселел.


Вообще-то, одесский юмор Остера очень помогает ежедневным урокам математики. Когда решает задачки про неутомимых мальчиков, развивающих скорость 18 км/ч или подсчитываешь микробов, которые засядут в ученом с мировым именем, учиться явно проще.


Закончим задачки по математике, начнем решать задачки по физике.


На мое школьное обучение неоценимое влияние оказал дядя Сема - двухметровый папа моей подружки Симы Снитковской.


Когда мы рассказывали дяде Сема о наших школьных бедах и успехах, он обычно выражался в таком духе:


"Ну что вы там мусолите, размазываете манную кашу по тарелке? Вот возьмите все учебники за год вперед и прочитайте их вечерком, чтобы не мучаться.


Я всегда Симке говорил: Нужно думать о важном, а не дурью маяться".


А вообще-то я пишу статью для букника о выставке комиксов в Еврейском Музее в Берлине.


Узнала много нового. Если кто не знает (я не знала) - комиксы придумали нью-йоркские евреи, в основном иммигранты из Восточной Европы, то есть Российском Империи.


Это как бы была упрощенная версия газетных историй для плохо понимающих по-английски собратьев. А уж потом они разошлись: нарисовали комиксы про гитлера и про концлагеря.


Ну, и заодно, придумали всех супергероев: от супермена, до халка, спайдермена и всех всех прочих.


Мой любимый комикс, из увиденных на выставке, Horst Rosenthal "Mickey im Lager Gurs".




Это дневник человека, погибшего в концентрационном лагере. Художник записывал все увиденное от лица Мики-Мауса. Его, кстати, убили в лагере. Я не знаю, как дневник сохранился. Нужно будет спросить у кураторов.



12:19    Комментариев: 3   МЕТКИ:, , ,